Skip to main content
Support
Blog post

Клиент и гражданин

Alexander Urzhanov

Александр Уржанов — о том, как россияне выбрали сервисы вместо институтов

A Yandex remote delivery vehicle crossing the road
Иннополис, Россия, 06-09-2022: робот-курьер Яндекса переходит улицу.

I

«Конечно, в Москве жить гораздо лучше, чем там. Например, у них месяцами всё делают и в очередях нужно стоять, а у нас на Госуслугах всё заполняешь, а через неделю приходит смс, что можно забирать паспорт. Там все завидуют, когда рассказываешь», — я слушаю этот смол-ток с пограничником в московском аэропорту, смол-ток про будущее, которое скоро уйдет в прошлое.

Сначала из аэропорта исчезнут рейсы в страну, где все неудобно. Потом в паспорт, который так просто и удобно получить, перестанут ставить визы (и будут аннулировать уже поставленные). А потом этим окошкам в аэропорту, после которых дьютик и кофе с видом на взлетающие самолеты, люди с паспортами предпочтут что угодно: неделю в очереди, разбитое такси в степи, один чемодан вместо дома, сюрреалистическую поездку по горам на самокате, купленном тут же за какие-то бешеные деньги.

Очень быстро всё это произойдет.

II

Ежедневная жизнь — это институты и сервисы.

Сервисы опираются на клиентский подход. В не самой стабильной, не самой радужной, не самой безопасной реальности это особенно приятно.

Первым большим российским сервисом стал «Яндекс», вторым — перезагруженный в конце нулевых Сбербанк. Большим — значит доступным на одинаково хорошем уровне каждому: сначала в Москве, а потом и (почти) на всей территории страны. При этом никакого клиентского запроса на превращение Сбербанка из библиотеки сберегательных книжек в айти-холдинг не было — чистый энтузиазм менеджмента. Это приятно.

Не было и общественного запроса на собянинскую перестройку Москвы. Людей, при которых она «похорошела», никто по-настоящему не выбирал. С людьми, для которых она «похорошела», никто ничего не обсуждал. Но получилось значительно лучше, чем было. Это приятно.

Институты опираются на договоренности людей: формализованные они или нет, за ними всегда стоят общие правила, на которые рассчитывают все участники. При этом работают не общие принципы: «суд нужен, чтобы восстанавливать справедливость» или «полиция нужна, чтобы соблюдались законы». Работает именно конкретный дизайн, принятый на конкретной территории. Где-то люди считают, что на эксцессы правосудия можно закрыть глаза и не пересматривать даже очевидно несправедливые приговоры, а где-то не считают. Где-то люди согласны с тем, что прецедент важнее конкретных обстоятельств, а где-то не согласны. Где-то люди терпят 99% обвинительных приговоров, а где-то нет. Это больно.

То же и с полицией. Мне неизвестны страны, где полиция была бы любима и не коррумпирована, но иногда слово «полиция» на форме — это сразу угроза жизни и здоровью, а иногда нет. Когда мы слышим новости, что полиция при задержании насилует человека гантелей, в это не хочется верить. Потому что инструментарий полицейских пыток нам хорошо известен: электричество, наручники, пластиковый пакет, дубинка. Они конвенциональны, они приняты обществом, их применение не вызывает удивления. Это больно.

Именно поэтому главная сенсация десятых годов в области сервисов — это МФЦ: человек в форме выдаёт паспорт, но от него не исходит угроза. От человека за стеклом зависит судьба собственности, или наследства, или еще чего-то важного, но он помогает, а не пытается откусить свой кусок. Это интерфейс взаимодействия с государством, но без опасного подвоха. Это приятно.

Но, если это приятно, значит это сервис, а не институт.

III

Недавняя жизнь в Москве времен собянинского похорошения — это среди прочего сделка между «больно» и «приятно»: да, здесь есть непредсказуемая полиция, но есть и Сбербанк, и «Яндекс», и Госуслуги, и московский транспорт, и парк Горького. Вероятность столкнуться с первым вроде бы невелика, а второе — вот оно, под рукой в любую секунду, часто круглосуточно. «В каком еще городе мира такое есть?»

«Приятно» вероятностно перевешивает «больно», тема с устойчивостью и работоспособностью институтов становится маргинальной и скучной. Выборы, НКО, бубнящие независимые СМИ, маркировка иностранных агентов — это не часть ежедневной рутины большинства москвичей. Но для кого-то десятилетиями было работой не только строить, но и разрушать эти структуры. И если первые атаки режима Путина на СМИ были относительно громкими, то кто заметил, как с самого начала нулевых иностранные НКО лишали грантов, потом усложнили им отчетность, потом сделали иноагентами, потом поразгоняли, а еще всё то же самое проделали и с российскими НКО? Любое горизонтальное объединение людей подвергалось и подвергается последовательному законодательному и силовому уничтожению — за редкими исключениями вроде групп тушения лесных пожаров или помощи жертвам стихийных бедствий. Их можно терпеть, пока они ситуативные и не угрожают переродиться в устойчивые институты.

Тем временем больших сервисов, доступных миллионам, становилось всё больше и больше, их интерфейсы становились всё человечнее и человечнее, а дизайн — всё лучше и лучше. Достаточно было поставить галочку согласия с условиями, да и то: без этой галочки жизнь сразу откатывалась на двадцать лет назад.

А потом сервисы поменяли условия.

IV

За репост во «Вконтакте» можно сесть. «Яндекс.Деньги» отдают полиции список доноров Навального. В Москве живут люди, которым, как писательнице Асе Казанцевой, запрещено выходить на улицу в важные для государства даты от праздников до выборов: зайдешь в метро под камеры — и сразу задерживает полиция.

Россия теперь стала цифровой диктатурой? Я думаю, что она уже давно ей была. Еще когда система распознавания лиц ловила отдельных случайных людей, которых неизвестно кто добавил в систему как экстремистов. Когда появился закон, по которому «Вконтакте» была обязана выдавать эти данные, и «Вконтакте» этому закону подчинилась. Или подчинились «Яндекс.Деньги», или «Яндекс.Такси». Тогда, когда на вопрос: «А можно не подчиниться?» — общество дало отрицательный ответ, хотя он мог быть разным. Мы можем быть согласны с тем, что наши данные утекают куда угодно, что нас задалбывает служба безопасности банка, но это не означает, что мы по умолчанию принимаем любой уровень насилия, в том числе цифрового.

Но если общество согласно, то сервис обойдется без него. «Хендшейк» — подтверждение передачи данных — сделает программа, а не люди пожмут друг другу руки, согласившись с происходящим. Это и есть цифровая диктатура: общество не вмешивается в решения, которые за него принимает алгоритм. Оно само следует за алгоритмом. Становится микросервисом.

V

Что потом? В летний день 2022 года в центре Москвы в будке, больше похожей на пластиковый гроб, сидит охранник. В этом пластиковом гробу на него орет Владимир Соловьев, воспевающий дикую войну. Единственная работа охранника — жать на кнопку, которая открывает шлагбаум. А вокруг будки снуют роботы-доставщики «Яндекса», всё лучше и лучше изучая город и людей вокруг себя.

В осенний день 2022 года погранпереход «Верхний Ларс» намертво заткнут своими телами и вещами те люди, что еще вчера разрабатывали все эти большие сервисы, придумывали пользовательские пути, анализировали юзкейсы, полировали каждый их пиксель.

И здесь я хотел бы поставить точку. Но не могу, потому что цифровая диктатура не только репрессирует своих граждан, но и экспортирует в соседнюю страну пытки и смерть.

Пытки — привозя вместо сервисов и институтов, вместо смартфонов и технологий древние армейские телефоны. Которые используют не для связи, а чтобы истязать тела людей, пропуская через них ток. Их находят на складе, пакуют и везут с собой сотни километров, чтобы пытать.

Смерть — посылая ракеты, которые попадают в такие же улицы, города, велодорожки и детские площадки, как в Москве. В нашем мире, как известно, есть приложение абсолютно для всего — и сервис для взаимодействия с Россией называется «Повітряна тривога». Советую поставить: он очень быстро дает понять, с какой интенсивностью идет эта война, которую вне Украины видно и слышно совсем не так, как внутри. Легкая вибрация смартфона значит, что российская армия снова выпустила смерть в небо. Потом будут новости, комментарии, ненависть, боль. Но начинается всё с простой вибрации, такой же, как от сообщения в мессенджере.

Очень быстро работают госуслуги, такси, перевод денег, доставка продуктов. 

Но доставка смерти быстрее.

Публикации проекта отражают исключительно мнение авторов, которое может не совпадать с позицией Института Кеннана или Центра Вильсона.

About the Author

Alexander Urzhanov

Alexander Urzhanov

Co-founder and Director, Amurskie Volny documentary film studio
Read More

Kennan Institute

The Kennan Institute is the premier U.S. center for advanced research on Russia and Eurasia and the oldest and largest regional program at the Woodrow Wilson International Center for Scholars. The Kennan Institute is committed to improving American understanding of Russia, Ukraine, Central Asia, the Caucasus, and the surrounding region though research and exchange.  Read more